При этом формальные запреты военного времени и практическая неготовность инфраструктуры делают повестку выборов одновременно и политически взрывоопасной, и процедурно далёкой от реализации. 

Политико-правовая рамка: почему “выборы завтра” пока малореалистичны

Ключевой “стоп-фактор” закреплён прямо в законодательстве о военном положении. Статья 19 закона о правовом режиме военного положения запрещает в условиях военного положения проведение президентских, парламентских и местных выборов, а также всеукраинских и местных референдумов.

Конституционная логика “непрерывности власти” дополняет этот запрет: если срок полномочий парламента истекает при действующем военном положении, его полномочия продлеваются до первого заседания уже избранного состава после отмены военного положения.  Аналогично, президент осуществляет полномочия “до вступления на пост новоизбранного президента”, что юридически закрывает главный аргумент о “вакууме власти” в условиях отсутствия выборов.

Практическая сторона вопроса тоже “заземляет” разговоры о близких выборах. По данным официального сообщения Совет национальной безопасности и обороны Украины, военное положение и мобилизация были продлены ещё на 90 дней — до 4 мая 2026 года.  Даже при гипотетической отмене сразу после этой даты Центральная избирательная комиссия предлагает вводить шестимесячный подготовительный период до старта избирательного процесса (с сохранением стандартных сроков кампании — 90 дней для президентских и 60 дней для парламентских выборов).

Наконец, важна международная “рамка легитимности”. Парламентская ассамблея Совета Европы в резолюции о выборах в кризисные периоды зафиксировала позицию: в условиях военного положения проведение выборов не соответствует международным стандартам; одновременно там подчёркивается необходимость международной поддержки для будущих “безопасных, инклюзивных и легитимных” послевоенных выборов.

Почему тема снова всплыла: давление на мирный трек и связка “выборы+референдум”

Причина “всплеска” предвыборной тематики лежит на пересечении переговорной динамики и внешнего давления. На уровне новостной повестки фиксируются сигналы о попытках продвинуться к режиму прекращения огня и к механизму его мониторинга: Reuters описывает обсуждение документа о том, как именно может контролироваться потенциальное прекращение огня, при этом подчёркивая, что территориальные вопросы остаются “политически” наиболее тяжёлыми и требуют решений на уровне лидеров.

На этом фоне Financial Times со ссылкой на источники описала сценарий, при котором президентские выборы и референдум по возможному мирному соглашению могли бы быть “сшиты” в один пакет и уложены в жёсткий дедлайн (вплоть до середины мая 2026 года) под давлением администрации Дональд Трамп.  Сам предмет публикации стал самостоятельным политическим событием: даже отрицая “конкретные даты”, украинская власть вынуждена публично объяснять, на каких условиях выборы вообще возможны.

Зеленский в интервью Пирс Морган сформулировал два тезиса, ставшие “мотором” дискуссии. Первый — выборы возможны лишь при прекращении огня и наличии гарантий безопасности; второй — партнёры должны ответить, хотят ли они реально выборов или “просто хотят сменить” его (в той же логике он говорил, что россияне “хотят сменить” его).  В публичном изложении звучало и конкретное условие: как минимум двухмесячное перемирие, чтобы технически запустить политико-правовой процесс.

Однако сама идея “выборы+референдум” упирается в действующие запреты военного времени: закон о военном положении прямо запрещает и выборы, и референдумы во время его действия.  Симптоматично, что даже внешние аналитики трактуют эту связку скорее как попытку укрепления мандата для трудных решений, чем как готовый календарный план: в записке Egmont — Royal Institute for International Relations упоминается, что выборы вместе с референдумом рассматриваются как способ “подкрепить” легитимность будущих условий мира, но при этом подчёркивается барьер — необходимость месяцев на подготовку после отмены военного положения.

Персоналии как маркеры подготовки

Главный “политический ускоритель” — появление в публичном поле потенциально конкурентных фигур и сюжетов, которые легко переводятся в предвыборную плоскость.

Самый очевидный кейс — Валерий Залужный. В интервью Associated Press он впервые подробно описал “глубокий раскол” с президентом, включая эпизод, который он интерпретирует как попытку давления (визит сотрудников спецслужбы в стриптиз-клуб, используемый им как командный пункт). При этом Служба безопасности отрицала проведение обыска, а AP подчёркивает невозможность независимой проверки версии генерала.  В пересказе Reuters подчёркнуто и другое: Залужный возложил часть ответственности за провал контрнаступления 2023 года на политическое руководство, утверждая, что не были выделены необходимые ресурсы и была нарушена логика концентрированного удара.

Почему это воспринимается как “предвыборный” сигнал? Потому что одновременно существует электоральная проекция этой конкуренции: по опросу SOCIS (декабрь 2025), оба — и действующий президент, и бывший главком — выходят во второй тур, где Залужный получает существенное преимущество (64% против 36%).  При этом общая картина не сводится к “обрушению” поддержки власти: в январском исследовании КМИС, по цитируемым данным, 61% украинцев заявляют о доверии президенту и 33% — о недоверии, что показывает устойчивость президентского ядра даже на фоне затяжной войны.

Второй маркер — попытка “вбрасывания” в политическое поле неполитической знаменитости: Александр Усик. Сама схема: “звёздный” кандидат как символ запроса на антикоррупционную повестку и “новую честность” — типичный сюжет ранних кампаний.

Третий маркер — активизация парламентских оппозиционных игроков на нише региональных и языковых аудиторий. Политолог Владимир Фесенко в интервью харьковскому изданию описывает гипотетическую траекторию Алексей Гончаренко: потенциальные амбиции в Одессе, ставка на узнаваемость “одессита” и попытка “заигрывания” с русскоязычным электоратом, а также имидж “оппозиционности против всех” (в частности, через демонстративное голосование против продления военного положения).  Факт одиночного “против” при одном из продлений военного положения фиксировался и в профильных юридико-новостных сводках со ссылкой на парламентскую арифметику голосований.

Экономика и “непопулярные законы”: роль МВФ

Экономическая составляющая предвыборной логики проявляется там, где внешняя финансовая поддержка требует внутренних решений с прямой электоральной ценой.

В конце 2025 года фонд сообщил о достижении staff-level agreement с украинскими властями по новой 48-месячной программе EFF с потенциальным доступом примерно к $8,1 млрд (в SDR-эквиваленте).  При этом в разъяснениях фонда подчёркивается стандартная “тройная развилка” условий: выполнение prior actions, наличие гарантий финансирования от доноров и одобрение Советом исполнительных директоров.

Содержательно prior actions, по публичному брифингу фонда, включали расширение налоговой базы и закрытие отдельных “лазеек” — в том числе через налогообложение доходов с цифровых платформ, меры по импорту потребительских товаров и изменения вокруг регистрации НДС.  Ряд украинских аналитических материалов прямо называют такие шаги политически непопулярными (например, “налог на онлайн-платформы”, пересмотр льгот по посылкам и др.), то есть потенциально токсичными в момент, когда элиты начинают думать о выборах и рейтингах.

Самый чувствительный узел — налогообложение малого предпринимательства. В феврале 2026 года Юлия Свириденко сообщила о согласовании с фондом смягчения части требований по новой программе; Reuters выделяет как “самую чувствительную” тему — налогообложение ФОП/индивидуальных предпринимателей и введение НДС при повышенном пороге оборота (порог поднимался в обсуждении с 1 млн до 4 млн гривен, что сокращает число затронутых предпринимателей примерно до 250 тыс.).  В этой же логике подчёркивается: правительство обсуждает изменения с законодателями и готовит проекты законов, то есть решение упирается в парламентскую политэкономию.

Именно поэтому тезис о том, что часть депутатского корпуса “не хочет” голосовать за непопулярный пакет, не нуждается в конспирологии: достаточно понимать, что любая налоговая реформа, затрагивающая сотни тысяч активных горожан и малый бизнес, становится удобной мишенью для будущих кампаний — как для власти, так и для оппозиции.

Верховная Рада Украины как узкое горлышко

Даже если допустить политическое решение о движении к выборам, техническая реализация проходит через парламент — как по “выборному” законодательству, так и по финансово-экономическим условиям поддержки партнёров.

Индикативный эпизод — срыв пленарной работы 12 февраля 2026 года из за нехватки голосов на стартовой “сигнальной” процедуре. Обсуждались версии массового недомогания (вирус/отравление), но сами депутаты указывали и на другую причину: проблемы с дисциплиной присутствия и голосов, не связанной напрямую со здоровьем.  В результате, по сообщениям, полноценные голосования были отложены до следующей пленарной недели.

Важная “математика” тоже меняет картину: при конституционном составе 450 реальная численность депутатов, по данным самой парламентской статистики, меньше (фигурирует 393), что отражает и кадровые потери, и невозможность полноценного электорального обновления на оккупированных территориях.  Это усиливает роль ситуативных коалиций и делает любое “токсичное” голосование (налоги, мобилизационные решения, реформы под внешние кредиты) более нервным и менее предсказуемым.

Одновременно парламент официально ведёт работу по “возможности и условиям” будущих выборов. По сообщению пресс-службы парламента, рабочая группа по выборам в “особый или послевоенный период” обсуждает не дату, а блоки проблем: критерии безопасности территорий, готовность инфраструктуры, защита от вмешательства, участие военных, ВПЛ, граждан за рубежом.  Это похоже не на подготовку кампании “на завтра”, а на институциональную попытку ответить на внешнее давление и внутренний запрос на понятные правила “после перемирия”.

Сценарии и индикаторы: когда и как Украина может прийти к выборам

С учётом права и практики корректнее говорить не “выборы грядут”, а “элиты выстраивают позиции на случай окна возможностей”. Базовая развилка выглядит так.

Первый сценарий — инерционный: военное положение продлевается дальше, полноценные выборы и референдумы остаются запрещёнными, но продолжается нормативная подготовка “на потом”. Это прямо следует из текущего статуса военного положения и запрета выборов в этот период.

Второй сценарий — “перемирие → отмена военного положения → длинная подготовка”. Даже сторонники быстрых решений упираются в институциональные оценки: ЦИК и профильные подгруппы настаивают на необходимости месяцев после отмены военного положения для оценки безопасности территорий и запуска процесса.  В аналитике Egmont отдельно подчёркивается эта логика: прекращение огня должно быть устойчивым настолько, чтобы позволить отменить военное положение и пройти минимум подготовительного цикла, иначе появляется высокий стимул для срыва процесса “спойлерами”.

Следовательно, если ориентироваться на продление военного положения до 4 мая 2026 года и на предлагаемый шестимесячный подготовительный период, то “раннее” окно для общенациональных выборов в реалистичной конфигурации сдвигается как минимум на вторую половину 2026 года — при условии, что военное положение действительно будет отменено и не будет возобновлено.

Третий сценарий — “ускоренный политический пакет”, о котором говорят в медиа: прекращение огня на 1—2 месяца, быстрые решения по выборам и/или референдуму. Президент публично артикулирует именно такую минимальную длительность перемирия как условие для старта процесса (и для попытки убедить парламент).  Но здесь сразу возникают риски легитимности (международные стандарты, безопасность кампании, доступ военных и миллионов граждан за границей), которые и ПАСЕ, и украинские институции используют как аргумент против “быстрых дат”. 

На практике, если говорить о признаках приближения реального голосования, а не “медийной прелюдии”, важнее всего наблюдать за тремя узлами: (а) статусом военного положения и параметрами прекращения огня, (б) продвижением конкретных законопроектов о процедуре послевоенных/особых выборов и критериях безопасности, (в) готовностью парламента брать на себя непопулярные решения по экономическому блоку (включая условия кредиторов), потому что именно там чаще всего проявляется “предвыборная” нервозность элит.