Лежит ли на России ресурсное проклятие?

Ни одна категория товаров не двигала историю человечества так, как сырье. Но и никакой другой товар так стабильно не превращал обладающие им страны в заложников собственного богатства. Сырье помогало открывать континенты, породило первую корпорацию, первую биржу, первый суверенный дефолт и первый описанный экономистами случай макроэкономической “болезни”. Сегодня оно же определяет, сколько денег Россия может выделить на войну против Украины и насколько эффективны санкции против Кремля. В новом выпуске рассылки Берлинского центра Карнеги “Как это работает?” эксперт по экономической политике, социолог Александра Прокопенко и экономический аналитик Александр Коляндр разбираются, что такое сырьевой товар, почему ресурсное богатство часто оказывается ловушкой, а также как Россия веками играет одну и ту же роль на рынке.

Что такое сырье и почему оно особенное

Начнем с определения. Сырье (commodity) — это товар, обладающий двумя ключевыми свойствами: однородностью (тонна меди из Чили не отличается от тонны меди из Замбии) и массовостью (производится и потребляется в количествах, оправдывающих биржевую торговлю). Это полная противоположность брендированному товару вроде дизайнерского платья или картины: покупатель сырья платит за вещество и его объем, а не за уникальные качества, причем покупателей и продавцов на рынке много.

Сырье бывает разное: энергоносители (нефть, газ, уголь), металлы (промышленные и драгоценные), сельхозпродукция (зерно, сахар, кофе, какао, апельсиновый сок) и так далее. Но логика везде одна: однородный продукт создает биржевое ценообразование, а оно — возможность торговать производными инструментами.

Первый товар человечества

Сельскохозяйственное сырье стало едва ли не первым объектом организованной торговли. На глиняной табличке из шумерского Урука, датируемой примерно 3400—3000 годами до н. э., записано первое известное нам имя конкретного человека — Кушим. На табличке — не эпос, не молитва, не царский указ, а запись завхоза: сколько мешков ячменя получено, сколько выдано. Кушим, судя по всему, был чиновником или бухгалтером, отвечающим за склад зерна — то есть за сырье, которое уже тогда требовало учета.

Историк Юваль Ной Харари иронично замечал: мы часто думаем, что письменность появилась для поэзии, философии, права, но первая известная нам запись описывает приход и расход ячменя. А первый человек с именем в истории — не герой, не жрец и не царь, а кладовщик.

Торговля сырьем лежала в основе экономик всех древних цивилизаций, а маршруты поставок нередко определяли направление политической и военной экспансии государств.

Пряности и Великие географические открытия

К XV веку Европа полюбила пряности — их использовали в кулинарии и медицине, а также как товар статусного потребления. Перец, гвоздика и мускат стоили в Европе по весу дороже серебра. Спрос был неэластичен, а предложение контролировали арабские и венецианские посредники.

Для европейских государств это создавало экономическую проблему. Продавцы мало интересовались имевшимися у покупателей товарами, поэтому значительная часть расчетов велась серебром, добыча которого в Европе сокращалась. Проблема, как мы сказали бы сегодня, оттока капитала требовала решения. Желание обойти посредников на сырьевом рынке стало главным стимулом для организации дальних морских экспедиций.

Колумб искал не Америку, а пряности; Васко да Гама обогнул Африку ради них же; Магеллан погиб в попытке проложить западный маршрут к Молуккским островам (исторически получили от китайцев и европейцев название “Острова пряностей”). Торговые порты в Азии стали первыми колониями. Карта мира, какой мы ее знаем, — побочный продукт сырьевой торговли.

Корпорация, выросшая из сырьевой ренты

Основанная в 1602 году Голландская Ост-Индская компания (VOC) — первая в мире транснациональная корпорация с публично торгуемыми акциями (о ней мы подробно рассказывали в одном из выпусков рассылки) — была создана для контроля торговли азиатскими пряностями. Хартия VOC давала компании право заключать договоры, вести войны и чеканить монету — все ради того, чтобы привезти в Амстердам перец и гвоздику. Современная корпоративная форма управления родилась как механизм управления сырьевыми потоками.

К концу XVII века в Европе появляется новый сырьевой товар, по экономическому значению быстро затмивший пряности, — тростниковый сахар. Если перец и гвоздика оставались преимущественно предметами роскоши, то сахар к XVIII веку превращается в товар массового потребления и новый стандарт городского быта.

Экономическая система, сложившаяся вокруг производства сахара, — один из первых примеров глобальной производственной цепочки. Капитал собирается в Лондоне, Амстердаме и Бордо. Рабочая сила насильно перемещается из Западной Африки на Карибы и в Бразилию (за три с половиной века атлантической работорговли через Атлантику было перевезено около 12 млн африканцев, и подавляющее большинство из них работало именно на сахарных плантациях). Тростник перерабатывается на Барбадосе, Ямайке, Кубе, на Гаити и в Бразилии, затем сырой сахар идет в Европу, а потом готовый продукт распространяется по всему миру.

Значение сахара как сырьевого товара значительно превосходит его кулинарные свойства. Это и подсластитель для чая и кофе, и дешевый источник калорий, и сырье для рома. Но главное, что это один из источников топлива для промышленной революции — по трем каналам сразу:

• Капитал. Прибыли от карибских плантаций реинвестировались в банковский сектор Лондона, Ливерпуля, Бристоля, Глазго, Нанта. Банки, выросшие на работорговле и сахаре, к концу XVIII века кредитовали первые текстильные мануфактуры Ланкашира.
• Спрос. Распространение сахара, а также чая и кофе способствовало формированию массовой городской потребительской культуры. А она породила спрос на дешевый текстиль, посуду и мебель, который и удовлетворяла промышленная революция.
• Институты. Управление сахарными колониями отшлифовало европейские техники массовой логистики, страхования, бухгалтерии и долгосрочного финансирования — все то, что потом понадобилось железным дорогам и фабрикам.

Таким образом, сахар оказался мостом между сырьевой торговлей раннего Нового времени и промышленным капитализмом XIX века. И это же — самый мрачный пример того, как сырьевая рента форматирует общества: за “славным” приходом промышленной революции стоит тяжкий труд 12 миллионов рабов.

 

Богатство, которое мстит

Обладание сырьем может приносить не только богатство. Яркий пример — то, что произошло с Испанией после обнаружения в 1545 году на территории нынешней Боливии горы Серро-Рико, крупнейшего месторождения серебра. К концу XVI века близлежащий Потоси с его 160 тысячами жителей становится одним из самых больших городов как Нового, так и Старого Света. На пике рудник давал около половины всего мирового серебра. Испанцы могли праздновать, что нашли, казалось бы, неисчерпаемый источник богатства. Но в итоге серебро Потоси, напротив, разрушило Испанскую империю.

Между 1500 и 1600 годом цены в Испании выросли примерно в четыре раза. Явление, получившее название “революция цен”, стало первой в истории задокументированной массовой инфляцией, вызванной избытком денежного металла. Испанская корона, имевшая на тот момент самый большой приток серебра в Европе, лишь беднела. Только при Филиппе II она объявляла дефолт четырежды — в 1557, 1560, 1575 и 1596 годах; его наследник Филипп III добавил к списку дефолт 1607-го. Дешевеющее серебро не успевало конвертироваться в производительные инвестиции, зато позволяло оплачивать бесконечные войны и роскошь двора. А укрепление цен подрывало устойчивость испанских мануфактур: кастильские ткани и промтовары не выдерживали конкуренции с дешевым импортом из Голландии и Англии. К XVII веку Испания превратилась в страну, через которую серебро транзитом утекало кредиторам в Северную Европу. Началось медленное угасание империи.

Опыт Испании можно рассматривать как один из ранних исторических примеров “голландской болезни”. Сам термин ввел в оборот журнал The Economist, описывая в 1977 году последствия произошедшего за два десятилетия до этого открытия в Гронингене (Нидерланды) гигантского газового месторождения. К началу 1970-х приток валюты от газового экспорта укрепил голландский гульден настолько, что нидерландская обрабатывающая промышленность стала неконкурентоспособной — примерно как испанские мануфактуры за 300 лет до этого. Падение конкурентоспособности привело к росту безработицы в обрабатывающем секторе голландской экономики в несколько раз.

Механизм работает в три такта:

1. Приток валюты от экспорта сырья укрепляет национальный курс.
2. Импорт дешевеет, экспорт несырьевых товаров становится нерентабельным.
3. Капитал и рабочая сила перетекают в сырьевой сектор и сектор услуг; обрабатывающая промышленность сокращается.

Голландцы успели среагировать. Они направили часть газовой ренты в инвестиции и инфраструктуру, а также диверсифицировали экспорт. Но многие другие в итоге стали жертвами ресурсного проклятия.

Эмпирическое обобщение “голландской болезни” — классическая работа Джеффри Сакса и Эндрю Уорнера (1995 год). Экономисты обнаружили, что страны с более высокой долей сырьевого экспорта в среднем демонстрировали более низкие темпы экономического роста. Почему так происходит:

• рост сырьевого экспорта без разумной экономической и социальной политики провоцирует “голландскую болезнь”, которая бьет по обрабатывающей промышленности;
• национальные элиты и иностранные инвесторы конкурируют за доступ к ресурсной ренте, а не за создание добавленной стоимости;
• это приводит к ослаблению институтов, коррупции и размыванию демократических процедур;
• государственный бюджет становится зависимым от цикла мировых цен на сырье, что усиливает уязвимость экономики к внешним шокам. Когда сырье дешевеет, кончается или подпадает под санкции, восстанавливать утраченные сектора и институты оказывается дороже, чем построить с нуля.

В итоге получается, что для многих стран обладание ресурсами — это не подарок, а “дар данайцев”.

Норвегия, Чили и Ботсвана — известные контрпримеры, но именно как исключения они и подтверждают правило.

 

Четыре модели сырьевой ренты

Прежде чем переходить к российскому кейсу, разберемся с инструментарием. У сырья всегда два хозяина: тот, кто его извлек, и тот, на чьей земле оно находилось. Классический пример сырьевого контракта — соглашение между Остапом Бендером и Кисой Воробьяниновым в дворницкой: партнеры поделили будущую ренту от еще не извлеченного ресурса (стульев), заранее договорившись о долях. От этой сделки до соглашения о разделе продукции на “Сахалине-2” путь короче, чем кажется.

Торги вокруг того, как делить выручку, сводятся к четырем базовым моделям.

Концессия

Это самая старая форма недропользования. Государство (или монарх) передает частному лицу или компании право добывать ресурс на определенной части своей территории в течение оговоренного срока, обычно в обмен на фиксированный платеж (бонус подписания), долю продукции (роялти) и/или налог с прибыли. Недра остаются собственностью государства, а добытое сырье принадлежит концессионеру.

Инвестору это удобно, особенно при слабых институтах, плохо защищенных правах и неработающих судах: правила и риски заранее известны. А вот государству это не слишком выгодно: выплаты по определению ограничены и кажутся слишком маленькими, особенно после первых открытий, когда геологические риски уже сняты.

К концессиям обычно прибегают правительства, которым не хватает капитала и технологий и которые отстают в развитии от стран, откуда приходят концессионеры. Вот некоторые примеры:

• Бакинские концессии Нобелей и Ротшильдов (1873—1917). В 1872 году Российская империя отменила откупную систему — передачу частникам за фиксированную плату и на короткие сроки монопольного права на нефть на конкретном участке. Власти пустили нефтеносные участки Апшерона на аукцион. В результате в регионе сформировались крупные промышленные структуры, включая компании двух известных семей — Ротшильдов и Нобелей. Последние, например, построили в регионе первый в мире нефтепровод, первый нефтеналивной танкер и крупнейшую в Европе систему нефтепереработки. К 1900 году Россия стала четвертым в мире производителем нефти. А в 1918 году концессионные активы были национализированы, причем без какой-либо компенсации.
• Концессии в Иране (1901). Соглашение между британцем Уильямом Ноксом дʼАрси и персидскими властями предоставило ему право на разведку и добычу нефти на территории размером примерно в три четверти Ирана. Срок договоренностей — 60 лет, после чего все имущество компании должно было перейти в иранскую собственность. ДʼАрси едва не разорился, так как не смог найти нефть, — прекрасная иллюстрация рисков концессионера, — и продал концессию. Возникла Anglo-Persian Oil Company (позднее — Anglo-Iranian Oil Company, AIOC). Ей-то и повезло в 1908 году найти иранскую нефть. В 1951-м правительство Мохаммеда Мосаддыка концессию аннулировало, а активы AIOC национализировало. Следствием стал переворот 1953 года, организованный ЦРУ и MI6: Мосаддыка убрали, нефтяников пригласили обратно в Иран, но национализацию вспять так и не повернули.

 

• Концессии НЭПа (1921—1929). Нуждаясь в валюте и технологиях, большевики временно вернули концессионный режим. Американский миллионер Арманд Хаммер получил асбестовый рудник на Урале, крупнейшую марганцевую концессию НЭПа в 1925 году взял синдикат Аверелла Гарримана. Иностранцам предлагали концессии на лес (в Западной Сибири и на севере России), горные месторождения (в Сибири), сельскохозяйственные угодья (на юге страны). Однако масштаб привлеченных инвестиций оказался ограниченным, и в итоге концессии свернули вместе с прочими новациями НЭПа — в пользу индустриализации и автаркии.

Соглашение о разделе продукции (СРП)

Логика СРП — формата, изобретенного Индонезией в 1966 году, — простая: государство сохраняет собственность на недра и добытое сырье, инвестор несет все затраты, продукция делится в согласованной пропорции после возмещения этих затрат. Технически инвестор работает как подрядчик государства, получая часть продукции как вознаграждение. Главное отличие от концессии состоит в том, что при СРП государство юридически остается собственником сырья на всех этапах. Это сделало модель особенно привлекательной для азиатских, африканских и латиноамериканских стран с антиколониальной историей, стремившихся совместить привлечение иностранного капитала с сохранением контроля над стратегическими активами.

Исторические примеры:

• Индонезийская модель Pertamina (1966). Правительство предложило формулу, при которой иностранные компании получали 35% продукции после возмещения затрат, а государство — 65%. Контракт был достаточно жестким, чтобы не напоминать о временах Голландской Ост-Индской компании, и достаточно щедрым, чтобы привлечь Caltex, Mobil и других крупных игроков. Затем эту модель копировали Китай, Малайзия, Нигерия и Ангола.
• “Сахалин-2” (1994). Одно из трех российских соглашений о разделе продукции. Подписано между правительством РФ и консорциумом Shell, Mitsui и Mitsubishi. В рамках проекта был построен первый в России завод по сжижению природного газа (СПГ). В 2006 году под предлогом экологических нарушений власти РФ принудили Shell продать контрольный пакет “Газпрому” за 7,45 миллиарда долларов — заметно ниже коммерческой оценки.
• “Сахалин-1” (1995) и Харьягинское месторождение (1995). “Сахалин-1” (Exxon, японский консорциум, индийская ONGC) разрабатывал шельф у северо-восточного побережья одноименного острова. СРП о разработке Харьягинского месторождения (Ненецкий автономный округ) было подписано с французской Total и норвежским Norsk Hydro. Для России середины 1990-х СРП были наиболее простым способом привлечения иностранцев в условиях политической, экономической и институциональной нестабильности. Однако в 2000-е все три российских соглашения оказались объектами политических атак, что поставило крест на подобных инициативах в РФ.

 

Лицензионная (налоговая) модель

В рамках такой модели государство сохраняет право собственности на недра, однако добытые ресурсы переходят в собственность компании, получившей лицензию. Государство собирает выручку через налоги: роялти (плату за объем добычи), налог на добычу полезных ископаемых (НДПИ), налог на прибыль, экспортную пошлину, различные специальные платежи (sliding scale, windfall tax). Сегодня в мире — от Норвегии до США и России — это самая распространенная модель. Ее удобство — в гибкости: государство может менять налоговые ставки задним числом (формально не нарушая права собственности на добытое сырье), а инвестор сохраняет операционную свободу. Недостаток — высокая регуляторная неопределенность для инвестора.

Исторические примеры:

• Норвежская модель (с 1972). После открытия газонефтяного месторождения Ekofisk на континентальном шельфе Норвегия отказалась от концессионной модели британского образца и построила иную систему. При ней государство владеет недрами, выдает лицензии на добычу на отдельных блоках и собирает 78% совокупного налога с нефтегазовой прибыли (стандартный корпоративный налог + специальный нефтяной налог), а вся “избыточная” рента уходит в Государственный пенсионный фонд (GPFG). Это крупнейший суверенный фонд мира — свыше $2 трлн на конец 2025 года. Норвегия дала эталонный образец управления сырьевой рентой.
• Британский шельф (с 1975). После открытия месторождений Северного моря Британия ввела Petroleum Revenue Tax, дополнительный к обычному корпоративному налогу с прибыли. В разные годы совокупная ставка достигала 75—85% прибыли компаний. Модель оказалась гибкой к политическим колебаниям: при премьере-консерваторе Маргарет Тэтчер ставки снизили, при лейбористах — повышали, в 2010-е, на фоне падения добычи, — снова снизили. Гибкость налоговой системы не слишком нравится нефтяникам, но они каждый раз находят компромисс с правительством.
• Россия после 2003 года. После дела ЮКОСа российская нефтяная отрасль окончательно перешла к лицензионной модели с резко возросшей ролью налога на добычу полезных ископаемых (НДПИ) и экспортной пошлины. С 2014 года правительство проводило постепенный “налоговый маневр”: переносило нагрузки с экспортной пошлины на НДПИ, а затем ввело налог на дополнительный доход (НДД), в чем-то похожий на британский. Каждый кризис сопровождается изменением налоговых ставок задним числом. Примеры — повышение НДПИ для “Газпрома” в 2022-м, разовые windfall-сборы, корректировка демпфера (механизма компенсации нефтяникам за отказ от привлекательного экспорта нефтепродуктов ради сохранения низких цен внутри страны). Суть российской системы — право на добычу в обмен на право государства менять правила игры.

Национализация

Крайняя форма контроля над сырьевым сектором предполагает концентрацию прав на недра, добычу и экспортную выручку в руках государства. Национализация политически эффектна, но с экономической точки зрения часто разрушительна: без западного капитала и технологий добыча падает, накопленный человеческий капитал утекает, доход снижается.

Исторические примеры:

• Россия (1917—1918). Большевики национализировали недра в первые недели после октября 1917 года, а нефтяную отрасль — в июне 1918-го. Это была образцовая национализация: полная, без компенсации, с ликвидацией частной собственности в угоду политической догме. Восстановление добычи до уровня 1913 года заняло 12 лет и в итоге произошло не без помощи иностранцев.
• Мексика (1938). Президент Ласаро Карденас национализировал имущество американских и британских нефтяных компаний (Standard Oil, Royal Dutch Shell) и создал Pemex — государственную монополию, существующую до сих пор. Британия разорвала с Мексикой дипломатические отношения. США в итоге согласились на компенсацию. Рост добычи нефти в стране надолго остановился.
• Иран (1951) и Венесуэла (1976, 2007). Мохаммед Мосаддык национализировал Anglo-Iranian Oil Company и в итоге был свергнут. Венесуэла прошла “мягкую” национализацию при Карлосе Андресе Пересе (1976) и “жесткую” при Уго Чавесе (2007); во втором случае ExxonMobil и ConocoPhillips ушли из страны. Сегодня Венесуэла — учебник того, как национализация плюс популистская макроэкономика разрушают сырьевую отрасль: добыча нефти упала с 3,2 миллиона баррелей в сутки в 1998 году до примерно 700 тысяч в середине 2020-х.

 

• Россия (2003—2006). Формально это не национализация в классическом смысле слова: ЮКОС раздробили через налоговые претензии и аукционы, “Сахалин-2” отдали “Газпрому” через корпоративное давление. Юридически частная собственность сохранилась, но с экономической точки зрения крупнейшие активы оказались консолидированы в госкомпаниях. Это гибридная национализация, характерная для постсоветского пространства.

Россия как сырьевая держава: пять веков одной модели

До нефти: пенька, мачты, зерно

Уже в XVI—XVII веках Россия закрепилась в роли “внешней периферии” европейской экономики. Российское государство через Архангельск на Белом море и порты Балтики экспортировало пушнину, хлеб, лес, воск, льняное полотно и смолу.

В середине XVI века произошло событие, которое парадоксальным образом стало предвестником регулярной русско-английской торговли. В 1554 году поморы нашли в устье реки Варзина два груженных товарами английских корабля экспедиции Хью Уиллоби. Весь экипаж замерз. По одной из версий, 63 человека умерли, отравившись угарным газом. Вскоре после этого, в 1555 году, в Лондоне была создана Московская компания — первое английское акционерное общество для торговли с Россией. Оно закупало ряд товаров, стратегически важных для европейской экономики того времени, — пеньку, необходимую для корабельных канатов, лес для мачт, воск, мед, пушнину, деготь. Строители английского флота, который через два столетия завоюет мир, опирались на русское сырье.

К XIX веку структура российского экспорта изменилась: главным товаром стало зерно. К началу XX века Россия была крупнейшим в мире экспортером пшеницы. В конце 1880-х — начале 1890-х годов правительство Российской империи стремилось накопить золотой запас для проведения масштабной финансовой реформы. Основным источником валюты как раз и был экспорт зерна. Механику можно описать словами, приписываемыми министру финансов Ивану Вышнеградскому: “Не доедим, но вывезем”. Эта формула описывает ту же логику, что и нефтегазовый бюджет XXI века: приоритет внешней торговли над внутренним потреблением.

Нефть: чередование моделей

Российская нефтяная история — это чередование четырех моделей недропользования, описанных выше:

• Имперская фаза (1873—1917) — концессии и частная собственность. Нобели, Ротшильды, Александр Манташев превратили Россию к 1900 году в четвертого в мире нефтепроизводителя.
• Революция (1918—1921) — национализация.
• НЭП (1921—1929) — возврат концессий.
• Советская фаза (1930—1991) — снова национализация. Открытие Самотлора (1965), начало газового экспорта в Европу (первые поставки в Австрию в 1968-м). К 1980-м зависимость от цены барреля становится критической; падение мировых цен в 1986 году — один из факторов, погубивших СССР.
• Ельцинская фаза (1992—1999) — приватизация плюс СРП. В результате залоговых аукционов 1995—1996 годов создаются частные компании — ЮКОС, “Сибнефть”, “Сургутнефтегаз”, “Лукойл”, — которым государство продает лицензии. Параллельно создаются три проекта СРП, которые закончились при Путине.
• Путинская фаза (2003 — настоящее время) — гибридная национализация в рамках формально лицензионной модели. Дело ЮКОСа, “Сахалин-2”, консолидация активов в “Роснефти” и “Газпроме”. Доля государства в добыче нефти выросла с примерно с 10% в 2000 году до более чем 60% сегодня.

Россия за 100 лет прошла полный круг: концессии → национализация → концессии → национализация → лицензии с госмонополиями. Продукт сырьевого экспорта менялся (пушнина, пенька, зерно, нефть, газ), но модель управления оставалась прежней: сменяющие друг друга правители стремились монополизировать ренту в руках государства и тратить ее на войны и реформы сверху, при хронической слабости обрабатывающей промышленности.

Бюджетное правило как попытка вылечиться от зависимости

Идея российского бюджетного правила во многом заимствована у Норвегии: все, что бюджет получает от сырья сверх определенной “базовой” цены, не тратится, а откладывается в суверенный фонд. Это помогает финансировать бюджетные расходы в неудачные годы и защищает промышленность от “голландской болезни”. Так работают норвежский GPFG, саудовский PIF, чилийский медный фонд.

Российский Стабилизационный фонд (2004), позже разделенный на Резервный фонд и Фонд национального благосостояния (ФНБ), был построен по той же логике. Базовая цена менялась многократно — 20, 40, 42,4, 44,2 доллара за баррель. Правило работало в 2004—2014 годах, помогло пережить кризис 2008-го, часть санкционного шока 2014-го, а также удар войны и санкций 2022-го. Но каждый кризис сопровождался “временной” приостановкой, нарушая сам принцип бюджетного правила.

С 2022 года смысл правила фактически оказался утрачен: цену отсечения многократно пересматривали, валютную структуру ФНБ заморозили, ликвидная часть фонда резко сократилась. Из подушки безопасности фонд превратился в источник финансирования бюджетного дефицита. Минфин пытается вернуть бюджетное правило в изначальном виде, но нужды войны и стагнирующей экономики мешают этим планам.

Война финансируется в значительной мере именно за счет нефтегазовой ренты. Но сама рента теперь зависит не столько от мировой цены, сколько от ширины санкционных лазеек и качества правоприменения.

Бюджетное правило — единственный известный экономике рабочий инструмент против “голландской болезни”. Но он эффективен лишь при условии институциональной дисциплины и готовности властей следовать установленным ограничениям в периоды шоков. В военное время российские власти оказались к этому не готовы и теперь фактически жертвуют будущим ради текущих бюджетных потребностей.